Колхозник, у которого я спросил насчет старины, классическим образом почесал в затылке, отчего его кепка съехала на глаза. — Не знаю. Нет теперь ничего. Разве спросить вам у дяди Петра. — Почему вы думаете, что у него есть старина? — Его мать всю жизнь пробыла в церковных старостах. Церковь у нас, конечно, нарушена, как и полагается, — мы не хуже других людей, — но старуха некоторые иконы перенесла домой, это факт. А теперь она умерла, и остался дядя Петр — ее сын. Вот у него, пожалуй, стоит поинтересоваться. — Скажите, дядя Петр очень набожный человек? А то ведь и есть, да и ни за какие деньги... — Пьяница, алкоголик. За четвертинку не только икону — самого из избы неси. Когда я с крыльца ступил в сени домика, ноги мои прилипли к краске, и я оказался в затруднительном положении. Ступить дальше было нельзя — наследишь по свежевыкрашенному, а отступать не хотелось. Тут сзади меня появился молодой парень в майке. — Ничего, ничего, шагайте смелее на порог, прыгайте, в избе будет лучше, — ободрил он меня. Вот опять эта неприятная минута, когда надо рассказывать, зачем зашел в избу, когда в трех фразах надо объяснить, откуда у меня необыкновенный интерес к иконам. Но кое-как и на этот раз я справился с задачей, тем, более что парень, Владислав, оказавшись трактористом, слушал равнодушно. — Глядите, — сказал он, — в переднем углу три иконы, а то вон на кухне. Эти потемнее, похуже. В переднем углу смотреть было нечего. Стоял дубовый домашний иконостас, в котором вертикально 181
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4