Велел бы сейчас дед Феофан: клади на чурбак палец своей руки, оттяпаю топором — возьмешь икону. Положил бы и палец, лишь бы не на правой руке, ибо должен держать перо. Сначала дед Феофан хранил и надеялся: не удастся ли доберечь до тех пор, когда можно будет опять поставить среди деревни часовню и снова с молебствием водрузить. А теперь хранит без дальней цели, потому что кончается его век. Я доел липовый мед, нужно теперь уходить из избы от древнего Георгия Победоносца. Но можно ли уйти без попытки, если даже она заведомо бессмысленна и бесплодна? — Дедушка Феофан, а не собираетесь ли вы продавать икону, если бы, скажем, за хорошие деньги? — С удовольствием продал бы, деньги мне нужны. Но не могу я ей распоряжаться — обчественная. На хранении у меня состоит. Нужно спросить у обчества. — Скажи, у кого нужно спрашивать, я спрошу. — Не знаю, у кого теперь спрашивать. Не у кого теперь спрашивать. — Если не у кого спрашивать, значит, решайся сам. — Не могу. Обчественная. На хранение взял, без обчества не могу. — Но мы же установили, что никакого «обчества» больше нет. Значит, и спрашивать не у кого. Где твое «обчество», покажи, чтобы я мог спросить. — Не знаю, милый, не знаю. Не у кого спрашивать. — Вот сам и решай, за деньгами я не постою. — Не могу, милый, не моя икона. Доверена мне от обчества. Я уходил от старика, разозленный его бестолковостью, а он стоял на пороге с бородой васнецовского кудесника. Не он ли послал мне вдогонку четыре 165
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4