повседневности? А если мне попадется рукопись на рецензию, неужели я ее «зарублю» только потому, что молодой писатель еврей? И не сяду ни с кем из них за один столик^ в ресторане или за шахматной доской? И не дам денег взаймы? И не подарю книгу? Тем более, что и Слуцкий мне подарил свою. Тем более, что и Кирсанов впервые вывел меня на эстраду на большом литературном вечере. Тем более, что Сенька Сорин был моим как-никак однокурсником. Неужели надо было мне бросить его там, на ночном тротуаре, с переломом ноги? —Не знаю, Владимир Алексеевич, не знаю,—ледяным железным голосом продолжал Кирилл.—Люди, сотрудничавшие с немецкими оккупантами, почему-то считаются изменниками и предателями. —Но такая узость взгляда, такая крайность мне тоже непонятна. Моя человеческая сущность против нее вопиет! —Я думал, ты можешь оказаться надежным, последовательным бойцом,—с искренней как будто и глубокой грустью сокрушался Кирилл —А ты обычный русский интеллигентный хлюпик, на чем нас и ловили всегда, и поймали в семнадцатом году. «Не убий, возлюби ближнего своего», «А как моральная сторона поступка? Как этика?» Мы добренькие, мы чистенькие, мы —христиане. А нас, пока мы разбирались в морально-этической стороне, сгребали кучами на Соловки, на Валаам. И Эйхцмана из Москвы—в начальники Соловецких лагерей, без всяких письменных инструкций, но уж, конечно, с устным карт- бланшем. Небось Яков Михайлович лично учил, как надобно с нами обращаться. В основу лагерных режимов с первых же дней были положены прекрасные морально- этические категории: безжалостность, жестокость, унижение и издевательство, глумление и злорадство, мучительство и убийство. И ты думаешь, что твой Светлов (Либер- зон) не понимал, что творилось и кем творилось? —Светлов хороший поэт... Гренада... —Гренада... Раздули и раззвонили на весь белый свет. А что такое «Гренада»? Гляжу, как безумный, На черную шаль. И хладную душу Терзает печаль. Когда легковерен И молод я был, Младую гречанку Я страстно любил. 315
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4