— Одевайтесь. Я думаю, что ничего ОЧЕНЬ страшного нет. Но все же надо исследовать. А если уж исследовать, то сразу в высшую инстанцию, то есть ТАМ. — Где там? — не понял я. — В онкологическом институте. Сейчас я вам выпишу направление. — Когда я должен буду туда пойти? Дело в том, что я живу и работаю в Карачарове и у меня три рассказа... — Ходили вы с ней три года, походите еще. Но я бы не откладывала. Я вам советую пойти завтра. Легкий, присасывающийся к сердечной стенке холодок возник у меня в груди. В онкологический институт напрасно не посылают. Но сразу же и защитная мысль: «Мало ли что? Исследовать, конечно, необходимо. Исследуют, и буду я знать, что ОНА — действительно пустяки. Но неужели завтра же и идти? А как же Карачарово, разложенные бумаги, недописанные рассказы?» Вдруг с отчетливой и беспощадной ясностью,* я понял, пока шел от докторского кабинета до раздевалки, что моя жизнь до посещения врача и моя жизнь после посещения — это уже две разные жизни с разными законами, с разным течением времени, с разными понятиями о том, что важно, а что неважно, как, допустим, жизнь государства до объявления и после объявления войны. И прерываются отпуска, и откладываются свидания, и отменяются разные поездки, покупки, ремонты квартир, планы на лето — все уже идет не так, как час назад, нынче утром. И не сразу еще отрешится сознание от мирного, привычного течения жизни, переключится на новый лад, а потом даже и приспособится к нему. 6 Направление было выписано на «Каширку», в институт Блохина, то есть из всех возможных раковых мест в самое раковое место. Я должен был явиться со своей бумажкой в регистратуру (первый захватывающий зубец машины) и, захваченный этим первым зубцом, начал бы перемещаться и коловращаться по коридорам, пока в конце концов машина не разжала бы 299
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4