рой корпус сразу сделался провинциальным и захолустным вроде Арбата в Москве, когда построили рядом широкий и современный проспект Калинина, он же «Новый Арбат». Но захолустье-то домика, осененного вековыми гагаринскими липами, и сделало его особенно привлекательным. Просторно, тишина до звона в ушах, и совсем один. Просторность тоже не последнее дело. Недаром в маленьком водоеме рыба останавливается в росте и получаются старенькие, но мелкие карасики. Сколько счастливых для меня страниц было написано в этом домике, сколько пережито тихих блаженных дней! А рядом ведь еще и широкое зеркало Волги с перелеском на том берегу. Вокруг ведь еще и прямые, пересекающиеся аллеи старинного парка с шуршащими желтыми листьями в сентябре и с лиловыми подснежниками в апреле. И теперь, когда я почувствовал потребность остановиться, оглядеться вокруг и, что называется, зачистить некоторые концы, меня безудержно потянуло в Карачарово, в мою, смею так называть, обитель. Я привычно обосновался там, разложил все свои бумаги, книги, навострил перо, быстро пришел в хорошую рабочую форму, но тут понадобилось съездить в Москву. Значит, тайная мысль все же точила меня, если я сделал новый заход, и на этот раз ничто не помешало мне попасть в поликлинику. Онколог, пожилая и, должно быть, опытная, усадила меня на стул, стоящий, как всегда, около стола, и начала перелистывать историю болезни, в которой, несмотря на ее многолетнюю пухлость от обилия всяких записей, болезни пока не значилось. Ну там насморк, вазомоторный задний ринит. Ну там ангина, грипп, нападающие на меня ежегодно, треплющие по десяти дней с высокой температурой. С ее точки зрения, это все не болезни. — Ну так что же вы хотите мне сказать? — оторвалась наконец онколог от писанины. — Видите ли, у меня на бедре вот уже три года сидит какая-то черная штучка. Раньше я не обращал на нее внимания. — Покажите. — Вот она. Уж три года. Женщина дотронулась до нее двумя прямыми пальцами, подвигала ее из стороны в сторону, попробовала сверху, тверда ли. 298
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4