век другому свой город, свою библиотеку, свой дачный участок* свои родные места. Но что дачный участок и даже город по сравнению с Черным морем? Показать его свежему человеку, пережить еще раз всю остроту и всю радость первого знакомства с ним, первого потрясения им, первой любви к нему — уж одно это есть неподдельное и глубокое счастье. Добавим ко всему сказанному, что Ева не умела плавать и что предстояло в течение месяца научить ее держаться на воде и хотя бы немного передвигаться по ней. — Ты не боишься? — спрашивал я у Евы. — Теперь у нас будет общее море. А это ведь не сходить в кино. Это огромно и надолго. Обрастешь воспоминаниями, связанными с морем. Эти воспоминания свяжут и нас, не боишься? — Я счастлива, — отвечала Ева. — У меня в жизни никогда еще не было такого счастливого месяца, и дело не только в море. -— В чем же? •— Ко мне никто еще так не относился. •— Как к тебе относились? -— Плохо. Жестоко. Потребительски. Я отвечала тем же. А теперь — море! Господи! Моя жизнь — и Черное море! Не знаю, что она хотела сказать, воскликнув это, но что бы там ни было, восклицание было в пользу Черного моря. Первое утро выпало по заказу. Мог бы тянуть ветерок. Море могло бы морщиться, плескаться, а мне хотелось либо уж многотонных валов, катящихся на берег, либо зеркальной тишины, сквозь которую мерцает дно, как если бы никакой воды вовсе не было. Было именно такое тихое утро. Конечно, море не может совсем застыть, замереть, не подавать признаков жизни. Вода у наших ног была живой водой, а не остекленевшей безликой массой. Но что это было за движение? Если бы я поставил ступню ноги как раз на границу черного с синим (то есть гальки и воды), то вода, ритмично раскачиваясь, время от времени доставала бы до моей лодыжки. Ее усилий хватало омыть полоску берега шириной сантиметров в тридцать, но омыть так тихо и осторожно, что не шевелился ни один камешек. 284
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4