ся подобно красной стрелке на грани с нулевой безнадежностью. Но все же — профессора! Борис Александрович подходил к койке, двумя-тремя фразами умел сказать самое главное, то есть то, что хотел от него услышать больной. — Ну, как твой пузырь? — Болит, батюшка. — В понедельник вырежем. Больная замялась, и это почувствовал Борис Александрович. — Что еще у тебя? — Не хотелось бы в понедельник. Во вторник или в четверг. — Тяжелый день? Ладно, перенесем операцию на вторник. Спи спокойно, набирайся силенок. — Спасибо, батюшка. Богу молить... — Молись, хуже не будет. Ну а у тебя как? — Глотать трудно. Вроде как застревает. Женщина, изможденная, с огромными желтыми пятнами у глаз, смотрит уж даже и без мольбы, но равнодушно и едва ли уж без внутренней горчайшей усмешки. Но нет, и у нее в глубине взгляда все-таки прыгает зайчик надежды. — Пройдет. В этой стадии болезни всегда так. Нормально. Потом будет лучше. Совсем хорошо. Когда отошли от этой больной и вышли в коридор из палаты, Борис Александрович обронил не оборачиваясь, для меня, поспешающего сзади: — Доедает рачище пищевода. Чудовищный рачище. Неоперабельна. — А говорите, лучше будет, совсем хорошо? — Во-первых, я как врач не имею морального права ни при каких обстоятельствах говорить больному, что ему будет хуже и что он скоро умрет. А во-вторых, хуже для нее уже быть не может. Все теперь, включая и смерть, — для нее лучше... Ну вот, а здесь у нас хранятся запасы крови для переливания. В нашем институте, куда привозят со всей Москвы попавших в разные катастрофы — начиная с автомобильных и кончая нападениями бандитов, кровь — первая необходимость. Теперь мы стали пользоваться трупной кровью, а сначала это считалось неэтичным. — Как трупной? — Да. Мы ее любим больше, чем свежую. 18 В. Солоухин 273
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4