— Володенька, дорогой, я все понимаю. Но — Ершов. «Конек-Горбунок». Кому же, как не тебе. Там уж и в газетах объявлено. — Но ведь с приездом-отъездом десять дней пролетит. — Что в наше время десять дней! Надо, Володя. Надо. Нависает декада русской литературы в Грузии. Включен в бригаду. Рукописей на окне становится двадцать три. Они обретают очертания братской могилы. Рукописей на столе (издательских) уже не четыре, а шесть. Писем в ящике стола уже не семьдесят, а сто двадцать. Неудержимо приближаются сентябрь и декабрь. Вот еще одно письмо, открываю. «Союз болгарских писателей хотел бы видеть Вас своим гостем сроком на тридцать дней в любое время до конца этого года». Отрываясь от письменного стола, уезжаешь в редакции газет и журналов, в издательства, на киностудии, в Союз писателей, в Дом литераторов, где сидишь (сидишь), принимая участие в разнообразных обсуждениях и разговорах, иногда требуя и ругаясь, иногда соглашаясь, идя на уступки, выслушивая и доказывая, но всегда торопясь в еще одно похожее место. Эта беготня (за отсутствием слова «ездотня») чаще всего кончается таким разговором: — Ну, ладно, это все хорошо. А где ты сегодня обедаешь? — Пока не думал. Который час? — Третий. Пора и подумать. — Может, объединимся? Ты с колесами? — Куда? — Не проблема. Давай позвоним Ивану (Саше, Мише, Толе, Сергею), давно не виделись. Втроем-вчетвером заходим в заведение — легкие, голодные, жаждущие дружеских бесед. Выходим через два-три часа отягощенные (дружескими беседами), и день как таковой, полезный рабочий день, можно считать законченным. Вечера складываются по-разному. Тихих чаепитий, семейных или с привлечением добрых знакомых, как-то нынче не принято, по крайней мере в нашем кругу и на уровне нашего возраста. Сидеть в театре, сидеть в концертном зале, сидеть 7
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4