тех двух дней в каждом месяце (третьего и восемнадцатого, кажется), которые столь популярны среди широкой массы трудящихся. По той же причине для меня очень важно в декабре закончить перевод длинного, с пугающей добросовестностью написанного романа (шестьсот страниц), а к четвергу надо написать статью для газеты, которую я опрометчиво пообещал. На моем столе лежат также четыре папки — четыре рукописи, присланные одним издательством для отзыва. Авторы этих рукописей — живые люди. Они ждут решения судьбы, и, значит, не следует держать эти рукописи у себя слишком долго. Сначала их надо внимательно прочитать (скажем, по два дня на рукопись), а потом написать развернутые рецензии, затратив на каждую из них по два драгоценных рабочих утра. Еще восемнадцать папок-рукописей лежат на моем окне, сложенные в четыре стопы. Они присланы не издательством, которое все же заплатит за рецензирование, но по почте самими авторами. Мне бы, свободному художнику, почитать Уоррена, Саган, новый роман Василия Белова «Кануны», перечитать бы «Бесов» (есть такая потребность), а я открываю папку весом в шесть килограммов под названием «Рябиновые рассветы». Рукописей пока что восемнадцать. Если по четыре дня на каждую рукопись... В моем столе существует ящик, куда складываются письма, на которые не успел ответить. Их накопилось за месяц семнадцать-восемнадцать штук. Если на каждое письмо по двадцать минут... Но стоп. Телефонный звонок. — Володенька? Старик Ляшкевич... То есть, значит, Дмитрий Ефимович Ляшкевич, директор Всесоюзного бюро пропаганды художественной литературы. — Тюмень и Тобольск, — говорит Ляшкевич предельно кратко. — Семь дней. Большая бригада. Иностранцы. Просьба Маркова. Возглавляет Алим Кешо- ков. В Тобольске открытие памятника Ершову, автору «Конька-Горбунка». Надо произнести речь. — Дмитрий Ефимович, погибаю, цейтнот. Поверите ли... 6
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4