Шура достала из сумки две простыни, наволочку, бутылку самогонки (0,75), пол-литра портвейна и пучок зеленого лука с аппетитными белыми головками. — А закусить больше нечем. Сам знаешь—карточки. У тебя ничего в мешке нет? — Найдется. Банка тушенки и баночка колбасного фарша перекочевали из мешка на стол. Сергей достал из мешка же трофейный десантный нож и только тогда вспомнил про сало. — Пир горой! —восхитилась Шура.—А хлеба нет? — Хлеба нет. — Жалко. Сало без хлеба не пойдет, прячь обратно. — С луком по ломтику. Ничего. Сергей выпил сразу стакан желтоватой вонючей жидкости, а Шура полстакана портвейна. Первый всплеск дождя наполовину ослаб, но оставшаяся половина шумела устойчиво, ровно, в расчете, может быть, на всю ночь. Самогон обогрел после купанья и посреди шумящей и булькающей стихии. Что-то ликующее поднималось в душе у Сергея, и он осознал на мгновенье (ничего, что на самогонный хмель), что это вот и есть счастье. Конечно, он не мог знать, не зная еще всей предстоящей жизни, что это действительно было счастье. Сравнивать пока что (из будущего) было не с чем. А из прошлого? Ха! Он хотел налить себе еще, но Шура остановила его: — Хватит. Ты мне нужен не пьяненький, дурачок... Потом допьем. Она встала, и он тоже встал. Воротник его гимнастерки был расстегнут давно, всегда. Ловкие пальцы Шуры начали расстегивать остальные пуговицы, разомкнули ремень. — Вот так... Мальчишечка мой, маленький мой, солдатик мой... Давай я тебя раздену... Со всех сторон —и по крыше и по сторонам —шумел дождь. Стемнело. Легко-легко журчала в окне вода. Шура вела его, как слепого, за руку. Шура делала все, что им было нужно. На многие годы останутся ее губы, ее волосы, щека, зубы на левом плече, ее шепот, отдельные порывистые фразы, вскрикивания, довольный смешок. — Миленький мой, мальчишечка мой... не торопись... кто тебя гонит... кто тебя гонит... вот так... не спеши... подожди... тише... глупенький мой... чистенький мой... а-а-а! Сергей отвалился на спину, раскидывая руки, слабея, словно его сбросили с высоты, он шлепнулся и припечатал- ся, разлепешился и не может пошевелиться. Но шел дождь, шуршала осока, очень близко, около самой головы, журчала река. Шура, прильнувшая к нему, источала тепло, которое само по себе уж было сладко! Ее тепло постепенно 70
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4