— Неудобно... ребята остались... Они остались, а я буду в Москве. Неудобно. — Да ты подумай: месяц в Москве или месяц в лагере, на картошке. Ожидаются похолоданье и снег. Сам же слышал. Велели привозить теплые вещи. — Да нет. Завтра вернусь. Неудобно. Ребята остались... Все равно душа неспокойна будет. Совесть... — Н-да... душа неспокойна будет,—не то утвердительно, не то с иронией повторил Игорь Витальевич.— Загадочная русская душа. Ну что ж, возвращайся, только захвати теплые вещи. Ожидаются похолоданье и снег. Было, было золотое времечко, когда мы только что отремонтировали наш деревенский дом, пришедший было в полную негодность, и в первоначальном рвении ездили в деревню каждый год, старались приехать пораньше, в апреле, и жили до явных и ощутимых дыханий осени. Для сельских жителей тоже была новинка: семья москвичей. Конечно, Вовка Солоухин, он —Вовка Солоухин, свой, сельский, олепинский, Алексея Алексеевича и Степаниды Ивановны сын, но все же и что ни говори, и какой бы он ни был, Вовка, а —писатель. Эти два обстоятельства —то, что свой, и то, что писатель,—навели нескольких олепинских мужиков на мысль и соблазн: всегда можно в этот дом прийти и опохмелиться. От писателя не убудет, а свой не откажет. Причиной тому была не бедность, я думаю, но известно, что жена отбирает и контролирует у выпивающего мужа всю получку, не входя в положение, не думая, что голова с похмелья болит и что очень, очень хочется выпить. Обозначилось несколько постоянных опохмельщиков, как бы клиентура, ко у каждого из них была своя манера и свой подход. Один сначала кружил отдаленными кругами, чтобы обмануть бдительность жены. Он шел куда-то деловитой походкой, показывая всем своим видом, что ему нет никакого дела до нашего дома, однако, как бы он ни шел, взгляд его как на 47 Вова, т-сс-с...
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4