Тогда Сделалась я хозяйкой табунов, Скачущих и гривастых. Тогда Собирала я звериные сверкающие меха. Тогда Нарожала я отважных и сильных мужчин. Тогда Нарожала я прекрасных и нежных дочерей. ...Пешие у нас ночевали, Ели и пили, Конные нас не объезжали И подолгу гостили. Были мы как прорубь, Что в глубоком озере прорубают. Сколько ни черпай, А вода в проруби не убывает. Кулаковский бичует не сословия, не материальное благополучие (которому он на фоне общей якутской бедности, может быть, даже радуется), но пороки. «Богатый скупец», «Бахвальство пьяного богача», «Оборотень» («Слово о водке»)—вот где мы в первую очередь найдем сатиру и сарказм, бичевание словом. Ну что же, как будто Толстой не любовался Наташей Ростовой, а Пушкин Татьяной Лариной в то время, как Чернышевский звал Русь к топору. Как будто у Тургенева, Аксакова, Гончарова, Лескова, Мельникова-Печерского (у каждого почти русского дореволюционного писателя) мы не встретим страниц, изображающих не только материальное благополучие, но изобилие без немедленного призыва это изобилие сокрушить, уничтожить и развеять по ветру. Даже у Некрасова, революционного демократа и «певца скорби народной», в тех местах, где над ним не властвовала специальная задача, мы находим подобные светлые мотивы. * * * Будут песни к нему хороводные На заре из села долетать, Будут нивы ему хлебородные Безгреховные сны навевать. * * * Воробушков стая слетела С снопов, над телегой взвилась. И Дарьюшка долго смотрела, От солнца рукой заслонясь, Как дети с отцом приближались К дымящейся риге своей, 223
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4