Как сейчас помню этот поздний-препоздний вечер в нашем студенческом общежитии. Нас жило четверо в комнате (будущие поэты и прозаики), и в том числе Леша Кафанов. Я заметил, что человек, оказавшийся в Москве, тем активнее знакомится с городом, чем дальше от Москвы находится место, из которого он приехал. Меньше всего ходят по московским музеям и даже по театрам сами москвичи. Ну, а Леша приехал из Алма-Аты, поэтому он был из нас четверых наиболее активен. Как-никак я всего лишь из-под Владимира, Тендряков из-под Вятки, а Сенечка Шуртаков из-под Нижнего Новгорода. Так что Леша всегда что-нибудь придумает. Например, однажды, когда уже ложились спать (и было за полночь), выяснилось в разговоре, что никто из нас ни разу не пробовал коньяка. — Как же вы живете на свете? —горячился Леша.—Да как же это можно! Прозаики и поэты! Все московские рестораны работали тогда до трех часов ночи. По настоянию Леши мы быстро оделись и—бегом в ресторан. Во втором часу столики были свободны, официант подошел быстро. — Бутылку коньяку,—попросили мы. — Какого вам? — А что, разве бывает разный? Леша, проявляя эрудицию, уточнил, чтобы коньяк был армянский, три звездочки. Тогда бутылка стоила еще, вместе с ресторанной наценкой, шестьдесят рублей, то есть шесть рублей в новом масштабе цен. Скорее мы разлили коньяк по рюмкам, нюхаем, пьем, недоуменно глядим друг на друга. — Самогон. Бураки,— замечает один из нас. — Противная дрянь. Жалко шестидесяти рублей. — Ничего,—помнится, успокаивал я друзей,— зато теперь мы никогда уж не будем тратиться на коньяк. Представляете, сколько денег мы сэкономим... Леша чувствовал себя виноватым, как будто это он изобрел напиток, не понравившийся нам, и все утверждал, что зарекаться не надо. Возможно, наступит время... Вкусы ведь меняются на протяжении жизни. Если бы такая вот просветительская деятельность нашего друга ограничивалась только этим эпизодом, не стоило бы об этом и вспоминать. Но точно так же, в столь же поздний 197 Москва. Большой театр
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4