330 ...Здесь ни мастерство, ни художество не может быть, ибо будет тяжело земельно загромождено другими ощущениями и целями. Улэ Эле Ли Оне Кон Си Ан Онон Кори Ра Коасамби Моена Леж Санбо Оратр Тулож Коалиби Блесторе Тиво Орене Алиж. Вот в чем исчерпал свое высокое действо поэт, и эти слова нельзя набрать и никто не сможет подражать ему». Уж будто бы нельзя подражать! Нельзя написать, подражая, гениальное стихотворение Лермонтова, нельзя написать, подражая, «Божественную комедию» Данте, а этому подражать очень даже можно. И лучше всего напившись до той степени, чтобы язык не выговаривал уж человеческих слов. И насчет набора — неправда. Слова, как видим, все-таки набраны. Более того, оказывается, подобное можно не только набрать типографским шрифтом, но изобразить в красках! Эта строфа есть стихотворный перевод любой картины Малевича, переложение его живописи на человеческий язык, на слова. Но, увы, искусство оказывается не человеческим. Пройдя весь фондовый зал и разглядывая «Улэ, Онон, Тулож, Блесторе, Алиж...», изображенные в красках, мы подошли к двум портретам, которые Малевич написал незадолго до смерти — в 1932 году. Один из них — портрет матери. Портреты написаны в человеческой манере. То есть вместо «Санбо, Орене» художник снова захотел произнести: «Ма-ма» или: «Я помню тебя, мама...» Портрет написан трогательно, с чувством, с душой. Но художник, с которым мы обсуждали ранние членораздельные работы Малевича и степень его живописного мастерства, был все еще тут, со мной. Рассматривая портрет матери, я снова спросил о его живописных достоинствах. И художник снова мне ответил, что с точки зрения живописи это сделано полуграмотно. На уровне второго года обучения. Девушка, хранительница фондов, тоже подтвердила: — Да, я согласна. И ранние пейзажи, и эти поздние портреты написаны плохим художником-реалистом. Но между ними, вы посмотрите, — целая эпоха, новое искусство и мировая слава. Гений Малевич.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4