174 ние от — более чем десятилетней давности — встречи с Глазуновым, то есть с его картинами. Во-первых, я увидел нечто совершенно непохожее па то, что привыкли видеть обычно на выставках того времени. Однако эта непохожесть, это выделение из ряда вон шло не за счет экстравагантности, выкрутас, расщепления формы, но единственно за счет непохожести как таковой, за счет яркой, бьющей в глаза индивидуальности. Она бросалась в глаза всем, но расценили ее все по-разному. «Желание произвести впечатление». «Стремление к сенсации». «Из молодых, да ранний». «Выскочка». «Спекуляция». Но какой же художник не стремится произвести впечатление! Только не всегда получается. И чем же он виноват, если его картины производят не спокойное и ровное, а ошеломляющее впечатление, будоражат умы, порождают споры? И разве мало примеров в истории живописи, литературы, а равно и науки, когда талантливые люди производили сенсации? Если на то пошло, каждая большая судьба в искусстве начинается именно с сенсации. Приход в искусство нового, необыкновенного художника является сенсацней по самой своей сути. Начинаются разговоры. «Он торопится». «Он недостаточно прорабатывает свои картины». «Он небрежен». «Ему не столько важно «как», сколько важно «что». Но разве не часто в практике живописи впечатление производится внешней стороной, формой, когда художпик либо не знает, что ему сказать, либо мелок и вынужден пустоту содержания восполнять формальным трюкачеством? За небрежность же, боюсь, принимается феноменальная работоспособность Глазунова. Из двух не очень продолжительных поездок во Вьетнам и Лаос он вернулся со 150 работами, которые одни могли бы составить целого, притом большого, художника. За месячное пребывание па строительстве Нурекской ГЭС он написал больше, чем па эту же тему написали все художники соседних среднеазиатских республик. Труднее всего мне судить о «иепроработанности» картин. Техника есть техника. Но если картины вторгаются
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4