122 как сахар в стакане, и всюду, как колокольчики, журчали ручьи, а воробьи базарили на солнечной стороне крыши, мать велела мне наколоть дров. Ростом я был невелик, силенкой не отличался, а тут еще и чурбак попался суковатый, перевитой. Всадил я топор, вскинул чурбак за плечо, ударил — да не тут-то было! Топор вошел еще глубже, а чурбак и не думал колоться. Тогда я решил вытащить топор и попробовал расколоть чурбак с другого конца. Но топор как будто приварили к чурбаку. И я, измучившись, выпрямился, вытер вспотевший лоб и, переводя дыхание, глянул вокруг себя. И, боже мой, каким же вдруг красивым, радостным, полным жизни показался мне мир! Я буквально забыл обо всем. Не знаю, какой бес толкнул меня сейчас же бежать в избу и выразить эти необыкновенные чувства на бумаге, стихами. Я побежал и, прячась ото всех, написал стихотворение...» Бес тут, разумеется, для красного словца. Но удивление окружающим миром всегда было тем основным чувством, которое рождало поэзию. В нашем случае благотворное мгновение удивления совпало с мгновеньем труда, и это определило на многие годы поэтический путь Викулова. Красота земли, труд на ней стали основной темой. Но шли годы, наступило возмужание, обострился взгляд, на смену удивлению и восторгу пришли трудные раздумья. Война и послевоенные годы в деревне принесли трагедийную поту в звучание викуловской лирики. И дождалась. Потеплело вдруг, Зазеленело мало-помалу. Вывела Анна Орду на луг, Радости сколько! А та упала... — Доченька, милушка! Вот растет Травка... Вставай же, щипли, родная! — Видит корова, а не встает, Только мычит, тяжело вздыхая, Только тоскливо глядит в прогон... Анна травы нарвала — не хочет. Плыл, в коровьих глазах отражен. Облачка белый, как снег, комочек. Радуясь вешнему, своему, Стая грачей над рощей кричала. И дела не было никому, Что на лугу корова упала. Горько одной со своей бедой Было Анюте. Не видя света,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4