пенсионных рублей — по деревенской жизни — как раз бы хватило. Но у Нюшки кроме зарплаты было еще одно преимущество: она была женщиной, стряпухой, хозяйкой. Ей сподручней топить печку, варить похлебку, жарить картошку на постном масле. Нельзя было бы вдвоем соваться в одну и ту же печь. Да и характер обидевшегося дяди Павла не позволял никаких совместных действий. Таким образом, старик остался сидеть на сухомятке. Половину дня Нюшка проводила на ферме. В это время дядя Павел иногда зажигал керосинку, чтобы разогреть хотя бы рыбные консервы — кильку в томате. В старости, когда остывает кровь, говорят, особенно хочется горяченького. Но чаще дядя Павел стоял перед домом, нахохлившись в своей стеганке, глядя вдоль села слезящимися глазами, и, отщипывая из кармана, жевал хлебушек, гоняя его по рту беззубыми деснами. Иногда старик баловал себя печеньем, тоже обламывая его в кармане. Это не от жадности, не для того, чтобы не показывать людям, но зачем же стоять посреди улицы с кульком печенья или с куском хлеба в руках. За нашей стеной в такие часы было тихо. Но как только Нюшка приходила с фермы, начинали зарождаться звуки и шумы. Вот хозяйка ласково поговорила с Рубиконом. Пожалуй, это было единственное существо в ее доме, с которым она говорила ласково, не считая разве уточки-хромоножки. С Рубиконом Нюшка говорила так: — Ну что, соскучился, дурачок? Скушно, чай, сидеть целый день на цепи? Сейчас я тебя отвяжу. Ах ты, собачья голова, понял, обрадовался. Ступай побегай. Затем начиналось кормление уток: — Ах ты миленькая, ах ты хроменькая моя, на вот тебе отдельно... А ты куда лезешь, лопай со всеми вместе!—это на какую-нибудь утку, решившую полакомиться из блюда хромоножки. Поросенок, почуяв еду, начинал визжать пронзительно и надсадно. — Холера, успеешь, замолчи, вот я тебе сейчас покричу, я тебе сейчас покричу! Если бы еще какая-нибудь скотина была у Нюшки, то, вероятно, брань и отборные словечки нарастали бы и 62
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4