дая, как Яков выносит и кидает в общую кучу то купель, то подсвечник, то медную ризу с большой иконы, то какие-то цепочки. Женщины просились в церковь, поглядеть, но теперешний хозяин положения никого дальше дверей не пускал. Значит, неудобно было бы выделяться и мне, хотя меня Яков Балашов не посмел бы не пустить вовнутрь. Но пройти в церковь одному на глазах у людей, которых не пускают, значило бы, во-первых, еще более унизить этих людей, подчеркнуть еще раз, что именно им нельзя, а другим можно, а во-вторых, невольно присоединиться к тем, кто вывозит, и сделаться с ними заодно. Сейчас получалось: я стою с теми, кого не пускают, и, как бы там ни было, пусть это всего лишь сборщик утиля с сельсоветским мандатом, явственно получалось: вот стоим мы, кого не пускают и не подпускают, а там, за чертой, те, кто выгребает и увозит эти книги. Глупость, конечно, но мне хотелось в эту минуту остаться по сю сторону мнимой, но резкой черты. Однако книги есть книги, и их нужно спасать. Я не знал, что написано в этих книгах, насколько они стары, но я видел, что это КНИГИ, и не мог допустить их столь бесцеремонного, среди бела дня, истребления. В двух километрах от села я догнал грузовик Якова Балашова и посигналил ему, прося остановиться. Он вышел из кабины и вопросительно посмотрел на меня. — Да вот, книги. Вы, собственно, куда их теперь, что с ними будет? — В макулатуру. Видишь, какая гора. Я теперь сразу годовой план этими книгами выполню. — Где ваша база? Куда вам придется везти эту макулатуру? — В Ундол, там наша база. — Слушай, а может быть, ты отдашь эти книги мне? — Как же я отдам? Не имею права, они теперь цену имеют, никак нельзя. — Какова цена? — Цена на макулатуру во всем государстве одинакова: две копейки за килограмм. — Да... Здесь их порядочно. Намного потянет. Продашь или нет? Те же деньги. Тебе даже лучше, не везти, не канителиться. — А план? 282
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4