фоне седого от тяжелой росы, но и сиреневого от цветения трав предпокосного луга. Я не мог, не успел еще опомниться от нахлынувшего счастья, а уж дальний рейсовый автобус увозил нас все дальше от Москвы. Я больше всего рассказывал Валерии о реке,—значит, и ее мысли теперь, естественно, все время возвращались к реке же. — Ты знаешь, — говорила она, усаживаясь поудобнее, поглубже в приоткинутое автобусное кресло. — Я ведь пловчиха. Я очень люблю плавать. В этом году мне еще не приходилось. Теперь я надеюсь отвести душу. — Ну ... Я тоже люблю. Поплаваем. — А ты сколько часов обычно держишься на воде? Я, например, уплываю в море на три-четыре часа. Однажды меня забрали пограничники, думали, что я собираюсь уплыть в Турцию. Вот чудаки, не правда ли? А однажды я заплыла на камни, едва выступающие из воды. Берега почти не было видно в дымке. Через камни во время шторма перекатывается вода. Теперь она стояла в камнях, как в тарелке. Ты представляешь, как ее прогрело южное солнце? Несколько крупных рыбин едва шевелились в перегретой воде. Я брала их в руки и выпускала в прохладное море. Оно, конечно, тоже было теплое, но по сравнению с этой водой... А берег едва виделся. И это было очень здорово. А ты сколько часов обычно держишься на воде? — Часов? Я не знаю, не пробовал. Прыгнешь в омут вниз головой, доплывешь до того берега, поплаваешь вдоль, сорвешь кувшинку... — Но все же, пока доплывешь до того берега и обратно, проходит какое-то время? Полчаса, или сорок минут, или двадцать? — Видишь ли, Валерия, ты, наверно, неправильно представляешь. У нас в деревне маленькая река, а не такая, чтобы плыть полчаса поперек или хотя бы туда- обратно. — Но все же какая? Примерно с эту? Мы проезжали по мосту через реку, которая могла бы считаться гигантской по сравнению с нашей. Правда, не было у этой реки ни таволги, ни кувшинок, ни ласковости. Черная, видимо ядовитая вода, с масляными разводами, в черных же пропитавшихся маслом или, 23
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4