увеличивал и ничего не выдумал, говоря ей, что сбежал в Москву от слишком хорошей погоды. В ненастье мне, наверно, было бы легче. Я пытался нарисовать ей какую-нибудь картину. — Представляешь, кругом холмы. Они загораживают горизонт и даже половину неба. Я — в чаше. По краям на чистом небе вырисовываются травинки. Самой луны не видно за краем холма, но вся моя чаша полна лунным светом, волшебно-зеленоватой влагой. Представляешь? Она кивала головой и говорила, что представляет. — Или будешь купаться в омуте, поплывешь вдоль него, видишь —зеркало. Ну то есть чистейшее неподвижное зеркало. В нем, конечно, и синее небо, и белые как лебеди облака, и сосновый лесок... Но когда плывешь и смотришь вскользь — ничего этого не видно. Просто зеркало. Вместо рамки у него яркие листья и цветы кувшинок. Представляешь? И вот, когда плывешь, особенно сладко разрезать плечом именно такую неподвижную зеркальную гладь. Если бы рябь и волны —уже не то. На листьях и цветах кувшинок — синие стрекозы. А сначала, когда тихо подойдешь к омуту и заглянешь, раздвинув ветки ольхи, увидишь, как между водяными стеблями плавают красноперые рыбки. Представляешь? Если ж во время купанья пошарить под берегом, то обязательно вытащишь рака. Они в полдень сидят по норам. — И ты мог бы поймать мне живого рака? — Неужели не мог бы! Сколько хочешь. Когда я рассказывал, передо мной явственно возникали картины то безмолвных холмов, то зеркального омута, то кипящей цветами и пчелами лесной поляны. Но больше всего в моих рассказах участвовала река. Может быть, потому, что стояли летние жаркие дни, может быть, просто потому, что я больше всего люблю реки. Тихое зеркало омута, которое разбиваешь вдребезги, прыгнув вниз головой с травянистого ласкового бережка, хрустальная влага, которая струится вдоль тела, омывая и охлаждая каждую клеточку кожи, рыбий всплеск на вечерней заре, туманы, расползающиеся от реки на прибрежные луга, пряные запахи в зарослях крапивы, таволги и мяты, когда устроишься в укромном уголке и 21
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4