— Ничего попался воробушек, — приговаривали мясники.— Тридцать пудов, не меньше. А башка, башка- то — что твой овин! — Телега, а не башка. Жалко, окровенилась вся, заскорузла. — Отмоется, ни черта! — Знаете что, друзья, а ведь мы напрасно с ним сейчас возиться будем. — Как так! — Начинает темнеть. Ушли мы далеко и устали. Местность я узнаю. Это мы недалеко от Митрофановой сторожки. Значит, я предлагаю вырезать у него печенку и идти к Митрофану. Через час, много через полтора будем на месте, в тепле и за столом. Печенку изжарим, остальное найдется. — А быка куда же? Оставить волкам? — Какие тут волки. До завтра, может, обойдется. Завтра найдем лошадь, подберем. Сами посудите, не унести нам тридцать пудов на своих плечах. Волки не волки, а положение безвыходное. Печенка же парная — лучшее лакомство для усталого человека. ...В избушке у лесника Митрофана натоплено до духоты. Сам он не ложился еще спать — куском вара навощал дратву до прочной глянцевой черноты. С приходом гостей смахнул с лавки в фанерный ящик обрезки войлока, шильце, сапожный ножик и прочее. Задвинул ящик под лавку, туда же убрал низкий сапожный стульчик— кадушку с натянутой для сиденья сыромятной кожей. Видно было, что он рад гостям, гости для него — разнообразие в лесной жизни, кроме того, парная лосиная печень — повод выпить. На шестке русской печи под таганом ярко разгорелась березовая лучина, смолевая еловая щепа. Кромсая печенку на крупные бесформенные куски, Митрофан шмякал ее на огромную сковороду. После каждого нового куска раздавался треск, шип, шкворча- ние. Дым от горелого масла на мгновение обволакивал сковороду. Митрофан отстранял, отворачивал лицо, боясь едучего дыма, а еще больше масляных брызг. Как предвкушали мы тысячу раз, пока брели через зимний день, эту вот драгоценную минуту, когда тепло, и не нужно идти по целине, и столе свежее жаркое из
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4