— Ладно, не будем спорить. Но из чего видно, что не* когда у вас была церковь? Должна бы остаться какая- нибудь примета, например часовня. — Вот я и говорю, —улыбнулась женщина. —Часовня-то как раз против моих окон стояла. — Давно ли нарушена? — спросил я как можно спокойнее. — Позапрошлый год разломали. Приехал трактор из совхоза, наподдел, она и рассыпалась по бревнышку, а бревна потом растащили на дрова. ■— Зачем ее разломали? Женщина не поняла моего вопроса. — С какой целью разломали часовню? Была ведь, наверно, какая-нибудь цель? Если бы трактор наехал на нее случайно, по пьяному делу, — это одно... — Не знаю. Сломали, и конец. Значит, так было нужно. Опасаясь, что разговор, начавшийся так удачно и так конкретно, утонет в туманных рассуждениях, я круто повернул его опять на узкую, но верную и нужную нам тропинку. — Ладно, не будем говорить. Сломали часовню,— значит, было нужно. Но в часовне, наверное, содержалась утварь, разные лампады, подвески и эти... как их называют, иконы? — Икон давно в ней не было. И вообще ничего. Сохранялась одна наружность. — Не могло все испариться само собой. Верно, жители Горямина разобрали иконы по домам? — Нет, не помню, чтобы по домам. А куда подевались, тоже сказать невозможно. Нарушилось все само собой, и стояла часовня пустая. В этом месте женщина сделала паузу и вдруг, будто читая наши мысли, будто точно зная, зачем мы приехали, внятно, отчетливо проговорила: — Одна-единственная икона осталась после этой часовни — «Борис и Глеб». У моей соседки Анны Дмитриевны висит. А то больше ничего не осталось. Да и давно уж... Сохранялось одно обличье. Если бы здесь присутствовали посторонние люди, то для них фраза о иконе «Бориса и Глеба» ничем бы не выделилась из остального разговора. Фраза была не 171
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4