мужчина лет шестидесяти. Когда он снял кепку, открылись седеющие волосы, слипшиеся от пота в жидкие пряди. Одна прядь прилипла ко лбу, но человек так и не поправил ее. Он не носил ни бороды, ни усов, но побриться ему полагалось бы дня четыре назад. Щетинка — волос черен, волос сед — серебрилась на щеках и подбородке человека. Пиджачишко и штаны, во многих местах заплатанные довольно аккуратно, готовы были в любом месте и в любую минуту образовать несколько новых прорех. — Как рыбка? — спросил капитан у нового члена компании, когда тот по-турецки сел на траву и оказался за одним столом со всеми. — Не ловил я нынче. Понадобилось к устью съездить, вот, еду. А так вообще-то ловится рыбка. — Э, брось храбриться, — перебил его капитан. — Много ли ты один наловишь, шел бы к нам, в артель. Так и помрешь кустарем-одиночкой. От маврута кустарь-одиночка отказался и попросил чего-либо покрепче. Ему налили стакан шестидесятиградусной раки. Уж очень как-то по-русски он и опрокинул этот стакан, и понюхал согнутый палец, и потянулся за хлебушком. — Почему лодка у него называется «Николай Синицын»,— спросили мы у капитана.— В честь кого? Кто такой был Николай Синицын? — Николай Синицын он сам и есть. Это, значит, его фирма: сам пью, сам гуляю! Не хочет идти в артель, и все тут. Да что я рассказываю, вы сами с ним поговорите, он же русский. Эмигрировал от вас в давние годы. Узнав, что мы из России, ропотамский рыбак оживился. Да и ракия сделала свое дело. — А-ах! Россия! Тамбов, я — Тамбов. Кишинев тоже жил, Молдавия ходил, из Молдавии Румыния ходил. 104
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4