белыми лилиями, ни дать ни взять где-нибудь под Солочей в Приокской пойме. А перевалив за гребень одного холма, ни с того ни с сего вы попадаете в песчаные дюны. Пейзаж настоящей пустыни с чахлыми кустиками колючих трав, даже с лошадиным черепом, полузанесенным песком, окружает вас. Здесь смело можно было бы снимать фильм, место действия которого была бы пустыня. И все это на берегу реки, в которой первозданно кишит и речная и морская рыба. Любуясь всем этим, мы пробродили по берегам Ро- потамо полдня, а в это время экипаж суденышка, оказывается, не терял времени даром. Была разостлана парусина и были разложены на нее все те припасы, погрузку которых мы наблюдали с вечера. Вот уже третий час капитан Петер, не подпуская никого ближе, чем на пять шагов, священнодействовал и колдовал над ухой по-созопольски. Таинство совершалось в большой эмалированной кастрюле. Крышку с нее капитан приподнимал так, будто боялся, чтобы не заглянули под нее даже и деревья. Но успевало и за это мгновение вырваться из-под крышки сложное, непередаваемое благоухание. Бутыли, оплетенные прутьями, будучи широкими в поперечнике, опорожнялись медленно, алый, как за- ячья кровь, сок чистого маврута не столько опьянял, сколько приносил веселящую легкость. За шумным разговором никто и не заметил, как на Ропотамо появилась лодка. Ее увидели уже совсем близко, когда легко можно было прочитать написанное на борту: «Николай Синицын». — А, ропотамский Робинзон,—крикнул капитан человеку, сидящему на веслах,— Бросай якорь, иди за наш стол. К костру, к нашей скатерти-самобранке подошел 103
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4