лись за лапки и водят хоровод. Полотенце за полотенцем развертывала перед нами безвестная художница, и казалось, уж после этого полотенца ничего не может нас поразить или удивить, и все же следующее полотенце и поражало и удивляло. А потом пошли скатерти, а потом пошла женская одежда — сарафаны, рубахи и кофточки. Зачем обязательно богатое — любое, посредственное, даже убогое воображение могло подсказать, что если соединить воедино все элементы бытовой красоты, которую мы увидели: и коньки, и наличники, и солоницы-уточки, и резные крылечки, и нарядные скатерти на столе, и нарядные полотенца по желтому бревенчатому фону, и нарядную одежду посреди зеленой лужайки — и если прибавить к этому хороводный ли танец, певучую ли русскую песню, то и получится законченное единое целое, в котором одно дополняет другое и которое можно назвать красотой русского народного быта. Отчего же мы все смотрим на все это удивленными, восторженными глазами; отчего нужно лезть в глубокие старинные сундуки, да еще предварительно ехать в Тотьму и Тарногу, окруженную полупро- езжими лесами и отделенную от центра земли русской большими расстояниями, или идти уж в музеи, где в научном порядке все развешано и расставлено на стендах? И приходят люди, и смотрят восторженно, как на знаки некоего сказочного мира, существовавшего тут же, на этой же земле, как мы смотрели бы на орнамент Атлантиды, если бы вымыло на берег из глубин таинственного океана. 156
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4