кола, пока все мы прибежали... Почитай, уж больше часа полыхает. Разве это солома? И не слабеет нисколько. Некоторое время мы молча смотрим, как пульсирует красное пятно с желтой точкой посредине — единственное светлое пятнышко величиной с копейку в беспредельной осенней черноте. — А ведь, пожалуй, и правда Некрасиха,— возобновляется ленивый, раздумчивый разговор. — А сказали — Олепинцо. Да Олепинцо-то вот оно, за бугром. Если бы горело Олепинцо... — А может, это... того, мужики,., съездить? — Съездить можно. Почему не съездить? Да ведь по- жарница закрыта. Пожарник в Прокошихе. Тут и до меня дошла вдруг вся нелепость положения. — Как так в Прокошихе?—спросил я, обращаясь не к кому-нибудь в отдельности, а ко всем вместе. — Очень просто. Василий Барсуков теперь пожарник. Живет в Прокошихе. До нее два с половиной километра. Пока добежишь, да пока он прибежит... — А если в своем селе пожар? — Ив своем. Все одно и то же. Недавно у Виктора в избе загорелось. Хорошо, ведрами успели залить. Потом уж и машину привезли, а она не качает! — Как так не качает? — Очень просто — испортилась. Тык-пык — вода не идет. Василия чуть не избили. Теперь, кажется, наладили. — А я вот что думаю, мужики: не позвонить ли нам в Ставрово — в райцентр? Они скорее нас доедут. И машины у них лучше. Пусть им хоть и дальше, хоть и пятнадцать километров вместо наших пяти... — Наверно, черкутинские приехали. От Черкутина до Некрасихи близко. — Говорят вам: Пасынково горит! — До Пасынкова им еще ближе... — Из Черкутина и в район могут позвонить. От них легче дозвониться, чем от нас. От них прямая линия. Успокоившись окончательно (звонить из Черкутина удобнее, доехать ближе), сосредоточенно глядим на далекий пожар. Но червячок сомнения (хорошо ли мы делаем, что бездействуем?), видимо, гложет совесть каждого. Нужно снова успокаивать червячка. — Нам по такой грязи не доехать. Два дня лило как из ведра. — Давно уж горит. Прогорело, наверно, все. Остались одни головешки. 197
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4