вами, резко поворачивая голову, но дальше этого дело не пошло. И давая кошке молоко, и играя с ней бумажным бантиком, я не переставал думать о том, что ждет меня на улице. Во-первых — солнце, во-вторых — трава, в третьих— земля под босой ногой. Побегу к матери в поле. Это очень близко, сразу за молотильным сараем. Или нет — сначала найду красивый черепок, или нет — сначала погоняю вокруг церкви железное колесо на проволоке. Вокруг церкви у нас все замощено речным камнем. Значит, колесо, когда его быстро катишь, высоко подпрыгивает и на разные голоса звенит. Итак, была изба, и была улица. И все это было мое. А между ними, как самое главное, как самое радостное для этого дня, была подворотня, сквозь которую мне предстояло пролезть. Бегом промчался я сквозь полутемные сени, выскочил на двор и — остолбенел. Ворота были широко открыты, и дедушка подметал возле них. Он подметал истово, вершок за вершком, мусорнику за мусоринкой, благо торопиться ему было некуда, подметай хоть до вечера. — Дедушка, закрой ворота, мне нужно вылезти на улицу. Дедушка не понял всей тонкости моей просьбы, а понял только, чго «на улицу», поэтому сказал: — Ступай, я тебя не держу. — Нет, ты закрой ворота. — Зачем же их закрывать, если ты хочешь на улицу? Вот она, улица, ступай. — Нет, ты закрой ворота!.. Тут уж терпения моего больше не хватило, и я горькопрегорько заревел. — Чего ты плачешь? Кто тебя обидел? — растерялся дедушка. — Никто... Закрой ворота... Я хочу на улицу. Так ничего и не поняв, но видя, что я не перестану плакать, пока ворота не будут закрыты, дедушка запахнул сначала одну, потом другую широкую воротину. Со скрипом они сошлись одна с другой, сразу загородив и траву, и солнце, и колодезь, и улицу нашего села с ветлами по сторонам. — Запри их на запор,— сквозь продолжавшийся рез потребовал я от дедушки. Дедушка (странно, что при его нраве он все еще медлил распоясывать свой крученый веревочный поясок), 103
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4