старости своей не заметил раскольник малоприветливую усмешку в бороде Тимофея Ивановича. —Слабы детишки очень, только кушать начали. Через месяц к нам приходи, аккурат в это время —три часа пополудни, там и посмотрим... А что «посмотрим», —Фаддеев не сказал. —Буду через месяц, —пробурчал акиншинец и уковылял к поджидавшей его повозке. 24 декабря, как и договаривались —день в день, час в час, ровно в три пополудни к воротам Фаддеевского дома, в народе называвшимся «Главным Домом Фаддеевых». Иных-то фаддеевских ещё в Вязниках было много. Семья многочисленна —у всех сынов свои дома, а отцовский, он же дедовский и прадедовский - один.К нему из Акиншино старец и подкатил, с ним два человека помоложе. На всех длинные, чуть не до земли то ль рясы,то ль рубахи навыпуск, серого, неприглядного цвета, как Никон и предписал —чтобы по одёжке видно было:кто есть кто... Провожатые в повозке остались, старик в дом вошёл. На иконы в красном углу даже не взглянул, креста не наложил на себя, здоровья никому не пожелал. И встал на пороге. Глазищами вокруг повёл, лишь сказал строго, как в доме своём на правах хозяина: —Ну? И где они? Тимофей гостя усадил, жестом комнату объвёл: —А эт мы сейчас и увидим —где они! В комнате у огромного застеклённого окна стоял стол,уставленный блюдами с пирогами, сохранными яблоками и грушами, с чашами варенья полными и большими стеклянными банками с компотами разными. По стенам на лавках сидели парами молодые фаддеевы —отцы с матерями. Ещё четыре молоденьких девушки, как фаддеевской фамилии от роду, так и за фаддеевых замуж выданные, слегка прикрытые платочками красивыми, младенчиков кормили грудью. Чуть поодаль играли на полу детишки лет трех-четырёх. Взрослые молчали, от чего в комнате висела зловещая тишина, лишь изредка прерываемая лёгоньким смешочком шаливших карапузов. Тимофей вышел на середину комнаты, позвонил в серебряный колокольчик, шутливо попросил тишины, —вроде бы, мало её ему! 78
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4