пальтишко, моя усталость, мой голод,—наверное, все это возбудило сочувствие, иначе с чего бы он меня взялся утешать. — Теперь все переживают. На фронте переживают —смерти ждут; здесь матерям да женам за своих страшно —опять переживания. А у кого уж убили, кому похоронные пришли, тем и подавно слезы и горе. А мы с тобой еще что! Руки-ноги целы, идем к себе домой, а не где-нибудь в окопе лежим. Значит, как- нибудь переживем. Мне вспомнилось, как точно такой же фразой утешал меня Мишка, сидя на кровати и уминая ветчину с маслом. «Тебе-то что не переживать?» —зло подумал я про спутника. Но все же через некоторое время разобрался: сердиться мне на него не за что. За что сердиться? Что у него дом ближе, чем у меня, или что одет теплее? «Я так на него злюсь,—думал я,—как будто я уж попросил хлеба, а он отказал. Или насчет ночлега. Я ведь не спрашивал, за что же злиться? А может, он и хлеба даст и ночевать пустит —ничего неизвестно». Но и до сих пор я не знаю, как отнесся бы мужчина к моей просьбе насчет хлеба или ночлега, потому что, когда дошли до его деревни, он свернул с дороги на тропинку вдЪль домов и сказал мне, дотронувшись до башлыка: — Ну, бывай здоров, не падай духом, ничего... Может быть, на полсекзшды опередил он меня со своим прощанием. А может быть, если бы и минуту стояли на перепутье, все равно я не осмелился бы спросить, кто знает. Так или иначе, мужик пошел к своему самовару и к своим щам, а я остался один среди ночи, вошедшей теперь в полную силу. Метель становилась сильнее. Местами дорогу перемело, так что шагов десять приходилось идти по переметенному, увязая почти до колен. Радостно было после этого опять услышать ногами твердую дорогу. Хорошо еще, что в руках была палка, которой я нащупывал дорогу там, где перемело. Впрочем, дорога была не узка в этом месте. Когда-то здесь прошла колонна военных машин, и хоть колею давно уже замело снегом и узкий санный путь проторился над ней, все же колея существовала и палка находила ее. Как ни старался я вообразить, что глаза самой красивой девчонки из всего курса, синие глаза Оксаны смотрят на меня в эту минуту и, значит, надо идти как можно тверже и прямее, не сгибаться под ветром, не поворачиваться к нему спиной, как ни почетна была моя задача принести каравай хлеба ребятам из общежития, ночь взяла свое,—мне стало жутко. Теперь кричи не кричи, зови не зови —никто не услышит Нет поблизости ни одной деревеньки. Да и в деревнях все люди сидят по домам, ложатся, наверно, спать, прислушиваются к 7
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4