вою ветра в застрехах, в трубе, в оконных наличниках, крестясь, говорят: не приведи господи оказаться в поле в такую пору... Даже если кошка дома, то рады и за кошку: сидит на стуле возле печки, а не шляется где-нибудь. Я почувствовал, что, несмотря на холод, начинаю потеть. Неприятная липкая испарина выступила по всему телу, и словно бы вместе с ней ушли, испарились последние силенки. Ноги сделались как из ваты, под ложечкой ощутилась некая пустота, и безразличие овладело мной. Скорей всего спасло меня то, что не на что было присесть. Если бы я нес хоть пустяковый чемоданишко, то, наверное, сел бы на него отдохнуть и, конечно, сразу бы заснул: раскопали бы на другой день, наткнувшись на островерхий бугорок снега. Но присесть было не на что, и ноги мои механически переступали с места на место, приминая рыхлый снежок и почти не подвигая меня вперед из этой бесконечной ночи к крохотному и недостижимому островку тепла и покоя, где теперь спит моя мать, не зная, что я бреду сквозь метельную темень. То, что мне не дойти, было ясно. Но в то же время (может быть, единственно из молодости) не верилось, что я в конце концов здесь погибну. Не может быть, ну, не может быть, что я здесь погибну. Случится что-нибудь такое, что поможет мне, выручит, и я все-таки дойду, и сяду на лавку около стола, и мать достанет мне с печи теплые валенки, и я наемся, а потом закурю, и ничего не будет слаще той глубокой, той долгожданной затяжки. Нет, что-нибудь случится, что я все-таки не останусь здесь навсегда. Ведь это так реально: теплый дом, и мать, и валенки, и еда. Это ведь все существует на самом деле, а не придумано мною. Нужно ведь только дойти —и все. А дома есть и валенки и, конечно, есть у матери припрятанная на случай пачка папирос. Но что же все-таки случится такое волшебное, чудесное, что поможет мне дойти,’что? Что? Вдруг я заметил, что мои ноги (а я глядел теперь только на свои ноги) как бы отбрасывают некую тень да и от самого меня простерлась вперед темная полоса. Я оглянулся. Случилось именно самое невероятное, самое чудесное и волшебное. По застарелой колее, беспорядочно разбрасывая фарный свет то вправо, то влево, то кверху, то книзу, пробирался настоящий автомобиль. Я еще не знал, какой он: легковой, или полуторка, или трехтонка, или, может быть, «студебеккер»,— это безразлично, главное — автомобиль, и свет, и люди, и, как и следовало ожидать, я спасен, я не останусь замерзать в этой нелепой заснеженной черноте. О том, что автомобиль может не остановиться, а проехать мимо, у меня не было и мысли. Он для того только и появился 8
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4