рублей бутылка, а сливочное масло —шестьсот рублей за килограмм. Да его и не было на базаре, сливочного масла, оно лишь стояло в воображении каждого человека, как некое волшебное вещество, недосягаемое, недоступное, возможное только в романтических книжках. А между тем сливочное масло существовало в виде желтого, плотного куска даже в нашей комнате. Да-да. И рядом с ним еще лежала там розовая глыба домашнего окорока, несколько белых сдобных пышек, вареные вкрутую яйца, литровая банка с густой сметаной и большой ломоть запеченной в тесте баранины. Все. это помещалось в тумбочке Мишки Елисеева, хотя на первый взгляд его тумбочка ничем не отличалась от четырех остальных наших тумбочек: Генки Перова, Тольки Рябова, Володьки Пономарева и моей. Отличие состояло в том, что любую нашу тумбочку можно было открыть любому человеку (пусто и бесприютно показалось бы ему там!), а на Мишкиной висел замок. По размерам и тяжести висеть бы этому замку на бревенчатом деревенском амбаре, а не на столь хрупком сооружении, как тумбочка: знали ведь мы, как ее надо наклонить и по какому месту ударить клюшкой, чтобы она сокрушилась и рухнула, рассыпавшись на дощечки. Но ударить по ней нельзя, потому что она Мишкина и на ней замок. Неприкосновенность же любого не тобой повешенного замка вырабатывалась у человека веками и была священна для человека во все времена, исключая социальные катаклизмы в виде слепых ли стихийных бунтов, закономерных ли очистительных революций. Мишка был родом из деревни неподалеку от города. Каждое воскресенье он ходил домой и приносил свежую обильную еду. Его красная круглая харя с маленькими голубыми глазками, запрятанными глубоко в красноте, лоснилась и цвела, в то время как, например, Генка Перов был весь синенький и прозрачный, и даже я, наиболее рослый и крепкий подросток, однажды, резко поднявшись с койки, упал от головокружения. Свои припасы Мишка старался истреблять тайком, чтобы не дразнить нас. Во всяком случае, мы редко видели, как он ест. Однажды ночью, проснувшись, я увидел Мишку сидящим на койке. Он намазал хлеб, положил сверху ломоть ветчины и стал жрать. Я не удержался и заворочался на койке. Может быть, втайне я надеялся, что Мишка даст поесть и мне. Тяжкий вздох вырвался у меня помимо воли. Мишка вдруг резко оглянулся, потом, напустив спокойствие, ответил на мой вздох следующей фразой: — Ну, ничего, не горюй, как-нибудь переживем.—Рот его в 4
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4