Ну да, я и не старался убегать от него. Зачем? И ему не нужно было бежать через силу. Видите, что из этого вышло. Глаза Наташи, всегда сиявшие мне навстречу, вдруг превратились в ледышки, как будто они даже сделались меньше. И голосок ее тоже оледенел. — Это почему же вы не старались? — Видишь ли, девочка, я пришел к выводу, что если по лесу на лыжах идешь тихо, то больше видишь, думаешь и чувствуешь, нежели когда летишь через него сломя голову. — А самолюбие, а борьба, а цель? —вспыхнула девушка, и глаза у нее опять сделались большими.—Интересная у вас философия: «Мне здесь приятно, тепло и сыро»,—не так ли... — Ну... из пустяка вы делаете слишком далеко идущие выводы. — Да-да-да! —крикнула девушка мне вслед, когда я, уже сняв лыжи, поднимался по ступенькам.—Да, вы эгоист. Это философия ужа, горьковского ужа, понимаете! А у соколов рвутся сердца, и они не жалеют об этом. Оглянувшись на Наташу, я понял, что уж больше никогда не засветятся для меня ее глаза, ее милые добрые солнца, в которых было столько восторга и как бы надежды или ожидания. Войдя в комнату, первым делом я бросился к столу, чтобы записать музыку, которую нашел на лесной поляне.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4