Писал Миша о том, что лежит в госпитале в Москве, и звал ее повидаться. Главная часть рассказа тети Маши состояла из подробного описания всех преград, которые встали перед ней на пути к Москве и которые она по очереди преодолевала. Не так-то просто было попасть в Москву осенью сорок первого года, когда Москва была почти что осажденным городом. Если бы я в то время мог записать эту ее дорогу, а теперь только чуть-чуть подправить, то это была бы целая повесть, и не нужно было бы ничего добавлять. В Москву она, конечно, прошла и Мишу в госпитале отыска- ла.- Он оказался раненным и, кроме того, весь обмороженный, так что, как тетя Маша на него взглянула, так будто бы и поняла, что не жилец. Села возле него, хотела хоть ночь, хоть семь ночей, а просидеть рядом. Ведь и сто просидишь, если последний сын и ночи его тоже последние. Но сидеть не пришлось: очень уж Миша просил молочка. Он, оказывается, был большой любитель молока и в мирное время в покос или в жнитво выпивал сразу по крынке. И парное тоже любил. С детства еще приучился, чтобы прямо из подойника кружку молока. Большая была кружка у нас... Тут тетя Маша даже принесла эту кружку с кухоньки, чтобы я мог посмотреть, какая она. Кружка была алюминиевая, во многих местах помятая. Может статься, Миша еще мальчонкой играл с ней или по крайней мере часто ронял. Уж если женщина сумела добраться до Москвы и даже пройти в самую Москву, то, наверное, она сумела бы достать раненому сыну молока, если бы это было возможно. Но не было молока в Москве поздней осенью сорок первого года. Тетя Маша решила ехать за молоком в свою деревню. Тут она опять подробно рассказала мне о всех дорожных приключениях, и когда ехала из Москвы в деревню, и когда везла Мише бидон самого лучшего коровьего молока. «Я и больше бы захватила. Зима, не испортилось бы. Да в чем же его повезешь?» Тетя Маша замолчала надолго, и я, оказывается, не ошибся, спросив ее тихим голосом: — Ну и что же, успел он попить-то или уж не успел? — Успел,—ответила тетя Маша. Постлано мне было на печке. Вскоре сквозь подстилку (старый тулуп и байковое одеялишко поверх него) стало доходить до тела устойчивое, ровное тепло кирпичей. Засыпая, я думал: вот шел я вдоль деревни, и все избы были для меня одинаковые. А что затаилось там в них за ветхими бревнами, за черными стеклами окон, что за люди, что за думы —неизвестно. Но 12
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4