рить) до копеечного — на детскую кашку, они стояли рядком, такие чистые, такие вроде бы хрупкие, что не только в печку сажать, а и в руки взять боязно, «Чьи горшки-то?» — спрашивала мать. «Жаринские...» — Есть тут один старичок, который все помнит. У него председатель колхоза на квартире стоит, — пояснила нам тетя Домаша. Двинувшись вдоль села, мы зашли в магазин и увидели старика такого старомодного, что хоть картину пиши. Бодрый, с белой небольшой бородкой, в высоком картузе с лаковым козырьком, в темной рубахе, перепоясанной крученым поясочком (только бы еще гребешок к пояску), он покупал соленую треску, брезгливо поворачивая ее за хвост то на ту, то на другую сторону. Таким я всегда представлял себе деда Каширина. Мы почти не сомневались, что это и есть дедушка Антон, «который все знает», но все же спросили: — Не знаете ли вы того дедушку, у которого председатель живет? —Ступай скорей, сейчас он уедет. — Нам председатель не нужен, нам хозяин его. Дед растерялся и тут же признался чистосердечно: — А я думал, до конца жизни никому больше не понадоблюсь. Пошли с ним по селу. Деду Антону было теперь семьдесят шесть лет. Он производил впечатление сдержанного, воспитанного человека, привыкшего и уважать других и требовать уважения к себе. Да, он работал мастером на гончарном заводе. А всего заводов в Жарах было пять. Производили в год до трехсот тысяч штук разных изделий: плошек, крынок, пирожниц, кружек, горшков, цветочниц... Работало по гончарному делу шестьдесят пять человек. Зародилось дело при прадедах. «Мы, молодые, уж не помнили», — так и сказал про себя — «мы, молодые»! Были в селе три чайные с гостиницами. Почему нарушилось дело? Первое — упал спрос. Все больше теперь алюминиевая посуда пошла да чугунная. Завод к тому же начал переходить из рук в руки. То его району передадут, то опять колхозу. Лет пять назад один начальник решил из местной глины черепицу делать. Позвали деда Антона. «Скажи, годится ли глина?» Дед Антон закрыл глаза, растер 55
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4