явился мотив известного всем стихотворения, которое, может быть, и читал раньше с удовольствием, да все не связывал с определенной, конкретной местностью,. Стихотворение это вспомнилось мне, должно быть, не потому, что в нем вспоминаются места, которые мы теперь проезжали, а скорее всего потому, что и к нам пришло то же настроение, которое некогда толкнуло поэта на стихи и породило их. Как бы там ни было, сначала отрывочно и вразброд, стали вспоминаться и твердиться строки: Уж совхозом Цинандали Шла осенняя пора, Надо мною пролетали Птицы темного пера. Предо мною, у пучины Виноградарственных рек, Мастера людей учили, Чтоб был весел человек. И струился ток задорный, Все печали погребал: Красный, синий, желтый, черный,— По знакомым погребам... На базаре в Телави увидели мы длинные ряды темных, как бы замшелых бочек, а около бочки таз не то с кровью, не то с густым вином. Над тазом нальет тебе кахетинец с краями и выше краев, расплескав без жалости, облив наружные стенки стакана: — Пей, генацвале! Есть прелесть в вине, что выдерживают в течение десятилетий. Но есть прелесть и в том вине, которому десять дней. Здесь его, такое молодое вино, называют маджари. Около каждой бочки выпили мы по граненому стакану, чтобы узнать, в какой же бочке самое хорошее маджари. И это было не в счет. Казалось бы, и все, и кончить на этом наш поход вдоль виноградарского ряда. Но в одной бочке такое оказалось маджари, что здесь мы постояли с четверть часа, а кахетинец время от времени наливал да наливал нам над тазом, с краями и повыше краев. — Кахетия! Где еще такое пить будешь?.. Пей, генацвале! Как бы кровью полны с краями тазы возле черных 543
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4