дом, а Отарию досталась комната с камином и балконом и еще одна комната для спальни. Лепные высоченные потолки, балюстрады, отделанные золотой окраской по синему фону, — все это было больше похоже на церковь, чем на квартиру. Наконец-то телефон, воспользовавшись которым, мы тут же заказали Москву, и вовремя это сделали, ибо тут мы сели за грузинский дружеский стол, и все происшедшее в последующие дни как бы застлано туманной дымкой. — Слушай, — говорил Отарий, — ты приехал ко мне, ты мой гость. Зачем торопиться в Москву? Тебе неинтересно в Тбилиси? Тебе не нравится Грузия? Ты — мой брат, разве ты хочешь стать моим врагом? — Да, но «ТУ-104»... Мы полагали... — Ах, — восклицал Отарий. — Ты приехал ко мне, ты мой гость... Перво-наперво было решено осмотреть Пантеон. Такси тянуло вверх, сколько могло, по узкой извилистой улице, замощенной булыжником, но так и не дотянуло до самого верха. Пешком по дороге, проделанной в скалах, мы дошли до церкви отца Давида. Голые коричневые скалы служили и опорой и фоном для этой церкви, построенной в духе грузинской старинной архитектуры. В нише, высеченной в скале и загороженной железной решеткой, мы увидели три продолговатых надгробных камня. На первом камне укреплен крест. За него держится, бессильно опустившись на колени и головой касаясь креста, молодая мраморная женщина. Ведь вдове Александра Сергеевича Грибоедова — Нине Чав- чавадзе — было едва ли семнадцать лет. На торце надгробия — скупая надпись: кто здесь лежит, когда родился и умер, а на боковой стороне — слова молодой вдовы: Ум и дела твои бессмертны в памяти русской; Но для чего пережила тебя любовь моя!., Рядом, уже не в таком строгом духе, — надгробный камень над прахом Нины. Мы осмотрели и другие могилы Пантеона: великий Бараташвили, Важа Пшавела, Акакий Церетели, Илья Чавчавадзе, Екатерина Джугашвили... 537
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4