Однажды, когда меня не было дома, спутницы мои случайно узнали секрет Надежды Васильевны. Они спали после обеда, как вдруг услышали громкий разговор Надежды Васильевны с незнакомым мужчиной. Мужчина что-то требовал, в чем-то упрекал Надежду Васильевну, а она робко оправдывалась и обиженно говорила: — Вы мне хоть что-нибудь из этих денег положите, Я ведь целый день около плиты. И на рынок сходить нужно, и за хлебом надо. А эти тысячу семьсот, что за койки и за комнату, — вот они, пожалуйста... Все стало ясно. Дом, значит, не ее, а мужчины (в отличном сером костюме), который живет где-то в другом месте, а здесь держит Надежду Васильевну как бы в качестве управляющей, отбирая у нее деньги, вырученные за койки и за питание. Узнав это, мы не подали виду Надежде Васильевне, но стали относиться к ней с еще большим вниманием и мягкостью. Голубые, солнечные, теплые, пропахнувшие морем, напоенные южной лаской, дни летели за днями, и не хватало решимости оборвать течение дней. Но решаться было нужно, и однажды мы всё делали в последний раз: последний раз купались, последний раз лежали на гальке, последний раз я забросил удочку. Казалось бы, чего проще: доехать до Гагр, взять билет на Москву и через два-три дня оказаться дома. Отдохнувшие, с окрепшими нервами, приехали мы в Гагры. — Скажите, есть возможность сегодня уехать на Москву? — спросили мы вежливо у дежурной по вокзалу, молодой, темноволосой, тонкогубой женщины в форменной железнодорожной фуражке. Не поднимая лица, не разжимая зубов, женщина кинула нам что-то такое неразборчивое, а вид ее был в это время так неприступно холоден, что мы не осмелились обратиться второй раз. На робкий стук резко распахнулась деревянная ставенка у окошка кассы. Тоже молодая, тоже темноволосая, но очень полная женщина открыла его. — Здравствуйте, — начал я как можно ласковее. Но не успел и договорить слова, как из окошка вылетела под сильным напором такая порция незаслуженной на532
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4