да, яблочишки, и довольно обильные, но сады в предвоенный год хватило таким лютым холодом, что все они погибли. У нас из двадцати шести яблонек осталось не то три, не то четыре. От пней погибших яблонь пошли побеги и выросли молодые яблоньки и стали плодоносить, но я уж не узнавал своих любимцев. Там, где была Сахаровка, родилось теперь черт знает что — какой-то маленький, вяжущий, кислый плод, который не только что съесть с наслаждением, но и в рот взять не хочется — яблоньки одичали. Этих одичавших яблочишек валялось у матери полно — и на полу, и в сенях, и в чулане, и не знала она, что с ними делать. Выбросить— словно бы и жалко, есть — не переесть, продавать — никто не купит, да и что они стоят. Придумала она их сушить, авось когда-нибудь сгодятся. Короче говоря, нечем было полакомиться в саду в эту осень. Тем не менее я каждый день ходил в сад. Я ждал созревания великолепной нашей северной, ни на что не похожей ягоды—терновника. Старые кусты, разросшиеся до деревьев, с большими наростами коричнево-прозрачного клея, были осыпаны черными, с матовым налетом ягодами. Но ягоды были еще жестки, неимоверно вяжущи и кислы на вкус. Обыкновенно мне удавалось, перетрогав десяток-другой ягод, найти две или три помягче, да и то относительно помягче. Но все было впереди. Неделя-другая — и совсем поспеет терновник. Не знаю, за что я люблю эту ягоду больше других. Есть в ней какая-то суровость и терпкость, под стать осенней погоде северных наших краев. Еще и то хорошо, что созревает терновник перед самыми морозами, когда совершенно нечем поживиться ни в лесу, ни в огороде. Он да еще рябина. 33 в, Солоухин 513
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4