Ясно, что в условиях того времени Лосев и Иринин вскоре были отозваны, а на их место приехал один человек, а именно Хомяков, который, значит, стоил двоих. Я не знаю, как он вел собрание, но прибегала к нам тетя Поля Московкина в слезах и плакалась: — Батюшки мои, родименькие, да как же я теперь усну? Как почал он орать, а глотка-то, видать, луженая, да как начал кулачищем по столу, а рукав-то засученный по локоть, а рука-то волосатая! В один вечер все мужики до единого были записаны в колхоз, но как только уехал довольный Хомяков, половина тотчас выписалась из колхоза. Тогда в селе опять появились знакомые наши Иринин и Лосев. Иринин сделался гораздо мягче и ласковее, чем в первый приезд (я судил, конечно, по отношению ко мне, мальчишке), в частности, он стал дарить мне иногда мятные пряники. Однажды Лосев, придя с собрания, схватил меня на руки, положил на ладонь и так поднял к потолку. — Э, брат, да в тебе больше пуда! Колхоз-то все же мы организовали, —весело сказал он вдруг мне, барахтающемуся у него на ладони, — и назвали «Культурник». Понимаешь, нету? Иринин захохотал на последние слова, ибо «понимаешь, нету» была любимая приговорочка, любимый сорнячок Хомякова, и теперь Лосев, значит, передразнивал его. Смех Иринина для меня был более неожидан, чем озорная выходка Лосева. С тех пор, если не брать последние пять-шесть лет, во всякое время в селе сидел какой-нибудь уполномоченный. Надо послать людей на лесозаготовки — уполномоченный, посевная — уполномоченный, уборка — уполномоченный, картошка — уполномоченный, овес — уполномоченный, заем — уполномоченный, перевыборное собрание — уполномоченный. Но странно, что все они для меня теперь безликая вереница людей, кроме самых первых уполномоченных — Иринина и Лосева. Потому, наверно, что на долю этих людей выпала не роль мелочной опеки колхозников и не мелкая роль так называемых «толкачей», но надо было им совершить почти непосильное: убедить мужиков, закоренелых, пусть и микроскопических собственников (день46 8
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4