Тут могли следовать частушки, направленные на сплочение упомянутой шайки. За товарища сыграю, За товарища спою, За товарища оставлю Буйну голову свою. Расколись моя перчатка От удара пополам. Режьте тело мое бело, Бить товарища не дам. Чтобы еще больше взвинтить, разгорячить и даже разжалобить себя к самим же себе, как бы уже избитым и порезанным, пелось следующее: Открывай, отец, ворота, Сын порезанный идет. Грудь пропорота кинжалом, По рубахе кровь течет. Ну пускай, пускай порежут И положат в уголок, Наревешься, дорогая, У моих холодных ног. Нате режьте, нате режьте, Нате режьте на куски, Не капуста мое тело, Не повалятся листки. Затем, чтобы потрясти возможного противника, не исключено было восхваление своего оружия: Мой кинжальчик первый номер, Позолоченный носок. Кто олепинских затронет, Припасай на гроб досок. Когда по селу начинала ходить такая воинственная ватага, то примерно все знали, кого собираются бить: олепинских, спасских или калитеевских, и воинственность одной стороны тотчас вызывала сплочение и готовность к бою другой. Если же оказывалось, что бить некого, допустим, потихоньку ушли спасские или калитеевские парни, то накопившаяся энергия все равно просила выхода, а тут попадался какой-нибудь случайный смирный парень, идущий с девушкой... 421
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4