кам и бабам, а главное, ребятишкам. Называлась она навозной. Тогда не будешь различать, откуда наносит цветами, а откуда наносит пасекой, тогда все заглушит и одолеет и один будет господствовать целую неделю иной по силе и крепости, иной по самой окраске своей непередаваемый аромат. Не знаю, чем объяснить: то ли сознанием огромной полезности навоза для земли, то ли тем, что иной раз и зиму всю держали теленка в избе — была возможность принюхаться и привыкнуть, — но спрашивал я у многих людей, прошедших через самую острую разлуку с деревней и крестьянским трудом — разлуку военных лет, — и все мне говорили, что на фронте часто вспоминали цветущее июньское время навозной и воспоминаемый запах навоза казался едва ли не самым близким запахом на земле. Все в нашем селе: нужно сосчитать дома, нужно нарядить людей на собрание, нужно развозить хлеб по трудодням,— все начиналось с Пеньковых, потому что дом их под седой, замшелой осиновой дранкой, осеняемый огромной ветлой, стоит на краю оврага, и если на любом другом углу села возможно построить дом и нарушить порядок счета, то крайнее Пеньковых стать нельзя. Значит, в середине июня у Пеньковых, раньше, чем у других, снимали со скрипучих петель серые тесовые ворота, и открывался, таким образом, широкий проезд внутрь тесного крестьянского двора. Не знаю, как делалось до колхоза, говорят, что просили «помощь» и соседи с лошадьми приезжали помогать вывозить навоз. Я уже говорил, что не застал до- колхозной поры деревни, и помню, что на первых порах колхоза навоз вывозили дружно, сообща, по очереди, начиная с Пенькова двора. Многочисленная Пенькова ребятня — шесть или семь девчонок, — возбужденная необыкновенностью, носилась тут, попадаясь под ноги взрослым и мешая им делать дело. Приходилось кое-где разбирать, ломать прясла и хле- вы, чтобы ничего уж не мешало развернуться внутри двора лошади, запряженной в навозницу — узкую, похожую на корыто телегу, которая и нужна была в хозяйстве единственно в. течение этой июньской недели, 23* 355
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4