выбирают. Спор из-за хорошего трубача разгорится, чуть не драка. Хорошему трубачу и платили больше, потому бабы наши игру любят. Заведешь на зорьке, к примеру, «Во лесах», или «Коробочку», или пожалостливей чего, — по росе куда как далеко отдается. Бабы сейчас просыпаются коров доить, а ты все играешь. Оно и приятно. Красиво, одним словом. Можно, конечно, и в бутылку подуть. И дуют теперь многие, да слышал я осла на войне, краше орет, ей-богу, краше. — Все засмеялись. — А звук какой-никакой все одно производить надо. Потому без звуку пастуху нельзя. — Вот и сыграли бы нам. С детства слышать не приходилось, а они, — я показал на спутников, — и никогда не слышали. — Так ить отрубаться надо. Без струбания не выйдет. Давно уж не играл никто из нас. Зубов тоже нет. — А молодежь? — Куды!.. Никто не может. Да и рожки перевелись. Бывало, мастер в Пречистой Горе жил, под боком. Хошь тебе пальмовый, хошь какой! Все кончилось. — Да вы без струбания! — Нельзя. Один должон на басу, другой — на толстой вести, третий — на ровной, четвертый — на подвизге. — Что это такое? — Подвизгивать, значит, в лад, для рисунку. — Пастухами все врозь ходили, каждый сам себе играл. И теперь кто-нибудь один попробовал бы. Тряхнул стариной, вспомнил молодость! В это время стали приносить рожки. Вот он у меня в руках — немудреный инструмент, сделанный из куска пальмы. Длины в нем не больше двух четвертей. Толщиной 186
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4