ками. Например, тот же Иван Грыбов обязательно крикнет, хотя бы и мне, сидящему возле отца: — Вова, а Вова, не осталось ли у вас там крутых яичек, а то соль доесть не с чем! Покойный Иван Федорович, тот, бывало, обязательно достанет из кармана сложенную во много раз газету, распрямит, разгладит ее на коленке, и тут уж возможно, что поближе пододвинутся мужики, соберутся в кружок. А в газете фотография, как взрываются бомбы среди чудных, похожих на большие копны сена абиссинских хижин и как черные полуголые женщины с черненькими ребятишками убегают в пальмовый лес. — Мерзавцы! — выругается в сердцах кто-нибудь из косцов. — Нету на них управы! И невозможно пока еще было предположить, что именно его, сидящего теперь посреди мирного луга, олепинского мужика, будут ждать неведомые народы как единственно реальную управу на распоясавшихся, взбесившихся фашистов. Позавтракав, косцы закуривают и курят долго и прочувствованно. Махорочный дым зыбко плавает, не поднимаясь кверху и не рассеиваясь. Мы собираем узелки, и, когда уходим, вслед нам начинают звонко вжикать бруски. Непременно (так уж заведено) каждый косец оставит и блинов, и яичко, и молочка в поллитровой бутылке. Отойдя шагов двести-триста, мы рассаживаемся в кружок, и у нас начинается свой завтрак. Все необыкновенно для нас в мире в эти ранние часы, в которые мы всегда спим, а сегодня оказались на лугу, возле реки. К воде подойдешь, она тихая, еще не проснулась, темная, таинственная. Желтые кувшинки замерли и теперь, утром, горят ярче, чем даже в солнечный полдень. Хоть мы и одеты по-утреннему: в пальтишках, в кожаных сапогах и фуражках, — хоть еще и не пригревает солнце и зябко будет, если раздеться, все же решаемся купаться. А сами разговариваем впол74
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4