скали (словно взрослых, наряжал с вечера бригадир), была работа гонять лошадей. Перед молотильным сараем находился так называемый привод: огромные чугунные шестерни и три бревна, отходящие от шестерен в разные стороны и немного вверх. Над шестернями клали деревянный щит, чаще всего старую во- ротину, а к концам бревен в привод впрягали лошадей. Чтобы у лошадей не кружилась голова от бесконечного хождения по кругу, на глаза им надевали кожаные квадратные шоры. Погоняльщик с длинным кнутом садился на воро- тину и, стегая по очереди и понукая по очереди каждую лошадь, сидел на воротине целый день. Еще не было погоняльщика, который мог бы за день не охрипнуть, так что разговаривать ему потом приходилось шепотом. Наверно, в каждом колхозе был свой завсегдашний погонялыцик. У нас обычно ставили на эту работу Петяка, ибо глотка у него была поздоровее, чем у кого-нибудь другого. — Но, Графчик! Ишь, она! Чего тут! Пальма, давай! Тяни, Разбойник! Уснули совсем!—только и слышно было на все село во время молотьбы. Но весь колорит речи погонялыцика, а особенно Петяка, я передать не в силах, ибо к каждому обыкновенному и, так сказать, полезному слову он умудрялся прибавить десяток-другой слов, не совсем обыкновенных. Насколько они были полезны, то есть насколько действовали на лошадей сильнее всех других слов, сказать, конечно, трудно. Когда совсем уж охрипнет Петяк, погонялыци- ками ставили нас, мальчишек. Издалека казалось заманчивым попасть на такую должность: подумать только — целый день кататься на приводе! Но лошади слушались плохо, из сарая то и дело кричал машинист, понукая уж не лошадей, а погонялыцика, глотка начинала болеть. Кроме того, все время хотелось пить — постоянное кричание, жара и пыль от молотилки, — так что к концу дня, откричав шестнадцать-семнадцать часов, рад был избавиться от этой заманчивой должности. На другой день бригадир и без просьбы наряжал кого-нибудь дру62
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4