— И не проси и не проси, не пойду, хоть режь! — Ладно, оштрафуем на пять трудодней,-равнодушно, сам не веря в эту меру наказания, говорит бригадир. — Да черта ли мне в твоих трудоднях? Штрафуй хоть на пятьдесят! — вновь вдохновляется колхозница. — Ну да. Значит, весной, как понадобится пахать тебе свою усадьбу, придешь ко мне лошадь просить, а я и не дам. Или за дровами зимой — тоже лошадь нужна. — Дашь, — смеется колхозница, — пол-литра поставлю— и дашь, али я тебя не знаю?! Однако сердце ее размягчается, и видно по всему, что, может быть, она и сходит сегодня на колхозную работу. — Ну, так, значит, я, Анна Ивановна, пойду. Загон-то за конным двором, там уж ее, чай, начали копать, картошку-то. ...Вот под осенним дождичком среди поля ржавеет какая-то машина, не то культиватор, не то сеялка— издали не разберешь, а подойти поближе невозможно: ноги увязают в размокшей холодной земле. Эта машина так и будет стоять среди поля, пока не замерзнет земля. Тогда, может быть, ее вырубят из мерзлой земли и увезут, но скорее всего никто вырубать ее не станет, и так она и останется среди поля в зиму. ...Вот груды льна под открытым небом, который посеять посеяли, и даже выдергали, и даже сложили в кучку, но так и оставили гнить, не выколотив хотя бы льняного семени, а стоит он не меньше ста тысяч рублей. Весной при пахоте он будет ме- шаться, и его без дрожи в руках подожгут, и весь он сгорит, на всю округу накурив душистым синим дымком. ...Владимир Константинович Клепиков, популярнейший в наших местах человек, недавно рассказал мне, как он провел первый день в колхозе, когда принял председательские дела в селе Черкутине, то есть в четырех километрах от нас. 216
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4