как и для других сел и деревень, война над Олепи- ном ударила, словно гром среди ясного полдневного неба. Помню, председателем сельсовета тогда был Николай Федорович Ломагин, тот самый, которому я ставил некогда радиоприемник, который напоил меня пьяным и который к каждому слову говорил «та-шкать», вместо «так сказать». Николай Федорович в день объявления войны собрал митинг и произнес речь. Конечно, я теперь и задним числом мог бы в общих чертах написать речь председателя, ибо можно предположить, о чем он говорил в тот день. Но чего не помню, того не помню. Врезалась мне в память одна лишь горькая в конечном счете фраза: «Ну что же, товарищи, я, та-шкать, думаю, что мы в Петров день будем, та-шкать, в Берлине чай пить». Говоря это, он искренне верил в свои слова, и не его вина, что все оказалось гораздо, гораздо сложнее. Приехавший вскоре племянник Владимира Сергеевича Постнова Славка Луковников, московский мальчишка с Большой Полянки, взахлеб рассказывал, как сбрасывают с крыш зажигалки, и как закрасили все московские дома, и как задержали диверсанта около Крымского моста, и какие бывают аэростаты-заграждения, и как будто бы на его гла- зах прожекторы поймали черный крестик немецкого самолета, и как после этого самолет задымился и полетел вниз. В августовские ночи на западе, там, где, если лететь птицей, должна находиться Москва, в черном небе начинали вспыхивать остренькие мгновенные золотые звездочки. Уж все знали, что это рвутся зенитные снаряды. А иногда красноватым клином озарялось ночное небо от лопнувшей тяжелой фугас- ки. Но тиха и безмолвна лежала ночь. Коростеля, кричащего у реки, было слышно четко и явственно. 13* 211
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4