И так по всему селу. Это ничего, — продолжала мать уже в некоторой задумчивости и, значит, более для себя, чем для меня, — это ничего, так жить будет можно, плохого тут нету. На первом же собрании село разделилось на два лагеря. Тринадцать домов записалось в колхоз, ос- тальные раздумывали и колебались. Тогда-то и ходил по домам Володя Постнов и пел, переиначивая слова: Владеть землей имеем право, А единоличники никогда... В селе постоянно жили уполномоченные, каждый день собирали они собрания, одно шумнее другого. Надо было, чтобы все вступили в колхоз «в кратчайшие сроки». Два, очевидно главных, уполномоченных определились на постой в нашу избу и жили у нас так долго, что я успел к ним привыкнуть и даже подружился с ними. Они были полная противоположность друг другу. Один из них, по фамилии Иринин, — высокий, с бледно-красноватым лицом, с холодными синими глазами и седым коротким ежиком на голове— был однорук, именно этому обстоятельству я приписывал суровый, неразговорчивый, замкнутый характер Иринина. Другой —Лосев, — невысокий, чернявый, подвижный, не то чтобы полный, но вовсе не худощавый, лысоватый человек, был шутник и весельчак. Кроме того, он любил играть на скрипке и даже в такую командировку привез с собой скрипку. А так как он особенно любил играть в две скрипки, то постоянно к нам в избу был приглашаем пономарь, невысокий седенький старичок по фамилии Надеждин, с которым они и играли под укоризненные аскетические взгляды Иринина. Теперь я понимаю, что оба они были хорошие коммунисты, но в то время Иринин чувствовал и считал себя, видимо, более коммунистом, чем его напарник. Была жестокая снежная зима с окаянными ноч206
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4