действующих лиц соблазнял, и мы, вооружившись химическим карандашом, начинали распределять роли, надписывая имена «артистов» тут же, на книжной странице. Интересно, что если все мы звали Нюшку Пенькову просто Нюшкой Пеньковой, то никак невозможно было написать на бумаге ее имя таким образом. Бумага требовала официальности, и мы начер- тывали: «Фрося, ее дочь, девушка лет двадцати двух, — Пенькова Анна Ивановна». «Акулина, дальняя родственница, женщина лет шестидесяти...» Начинали ломать голову: — Может, подойдет Шурка Московкина? — Нет, она не будет на репетиции ходить. — А если Шура Ламанова? — Это бы гоже, она ведь хорошо умеет старух играть: прошлую постановку все за животы держались. — Итак, «Акулина — Ламанова Александра Ивановна». Распределив роли, начинали репетировать. Режиссера, конечно, никакого не было, учили друг дружку. Главная же задача состояла в том, чтобы так или иначе начать говорить не своим голосом, а как-нибудь с придыханием, или растягивая слова, или монотонно, подобно тому, как читают вслух ученики второго или третьего класса. Одна и та же декорация для всех картин и действий, минимум движений по сцене и почти полное отсутствие мимики не мешало зрителям бурно и в общем-то в нужных местах реагировать на ход событий. Они, видимо, дополняли нашу игру своим воображением, и все шло хорошо. Играть в постановке давалось не каждому. Все же требовались какие-то определенные сценические способности. Так, например, я помню, как мы выбрали на роль балагура и весельчака Колю Балашова из Прокошихи затем, что Коля Балашов был балагур и весельчак в жизни, всегда кривлявшийся на гуляньях и потешавший своим кривляньем девушек. Не было сомнений, что он-то больше всех и подходит 114
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4