плавают две-три еловые иголки да уменьшенное до размеров горошины неяркое, осеннее солнце. И не только мне увиделось все это, потому что Ткаченко вдруг сказал: — А у нас в России теперь осень. Рябины небось — что костры торят. В лесу грибами пахнет, журавли в небе... — И трава здесь какая-то не такая,—подхватил Романыч нашу песню тоски по родине. — Я как-то раз пробовал сесть —сразу подскочил. Очень уж колючая. А у нас ведь как бросишься со всего размаху, словно на ковер, — век бы лежал. — Да что и говорить. — Смотрите-ка, братцы, а ведь это наши скворцы,—крикнул Ткаченко. — Зея, ведь это скворцы? — Скворцы, и причем действительно ваши. Для нас это перелетная птица, которая гостит зиму. Она — вестник осени. Раз появились скворцы, значит скоро осень и зима. Вот оно как! Самая что ни на есть весенняя птица —скворец — вдруг превратилась в осеннюю. Сколько раз в детстве провожали мы караваны улетающих птиц, и детские мечты наши летели вслед за ними. «И куда это они летят, и какие бывают теплые страны, и вот бы нам туда хоть на денек, хоть бы глянуть одним глазком». Теперь мы ехали по той самой теплой стране, куда прилетели зимовать скворцы, ехали и тосковали по осенней, по зимней родине. Мы предупреждали Ткаченко, что ездить с нами неудобно и скучно, что мы часто будем останавливаться, дабы Романыч мог уменьшить количество неснятой пленки. — Ерунда, — отвечал Ткаченко, — мне это даже интересно. Теперь он убеждался в резонности нашего предупреждения. Первый раз мы остановились, встретив двух молодых албанок в костюмах центральной Албании. Они были в черных штанах из грубой шерстяной ткани, ярких кофточках и косынках. Потом уже в горах мы увидели отдыхающих на краю дороги мужа и жену. Муж, молодой парень, сидел на 263
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4