Между тем немцы становились все злее и злее. Мы, девушки, на ночь уходили в горы. А однажды пришли в партизанский штаб. В штабе нас встретили с радостью, —не хватало тогда медиков. Начальник тут же распределил нас по отрядам, действовавшим в горах. Обрадовались мы и, когда начальник отпустил нас, со всей девичьей резвостью — бегом. А нужно сказать, что у меня с детства повреждена нога. Начальник сначала этого не заметил, а как побежала я, увидал. «Стойте, кричит, идите сюда. Это куда же вы с больной ногой собрались? К партизанам в горы? Раненых с поля боя выносить? Останетесь при штабе, и никаких разговоров». День и ночь ревела я без перерыва. А потом уж только по ночам стала плакать. Днем было некогда, хватало работы и при штабе. Главным образом это была санитарная работа в освобожденных районах. Но я хоть и понимала, что это очень нужно, завидовала подругам: они раненых перевязывают, а я? Однажды прибежал за мной боец, срочно в штаб зовет. Пошла. Смотрю, перед домом на траве, под старым буком, лежит партизан, сразу вижу — раненый. Действительно, в нескольких местах осколочные ранения, кроме того, палец на правой руке перебит, ну на одной кожице держится. Перевязываю я партизана, а сама думаю: что с пальцем делать? Проще всего было бы отнять, потому что вряд ли срастется. Это и без канители, и бойцу и мне легче. Все же пожалела, решила перевязать, посмотреть, что будет. Не знаю, что руководило моими движениями, но только я палец очень удачно составила. Перевязала, у самой голова кружится,— видно, от слабости. Через неделю развязала, а палец-то срастается... Были у меня и потом хорошие дни, а такого не было и, наверное, не будет. Очень я радовалась, а ведь и дела-то всего — палец. Кончились бои, партизаны разошлись по домам. Я стала просить, чтобы меня учиться послали. И что же, действительно послали в Прагу. Теперь вот лечу детей. Если бы вы знали, какое это большое счастье. Иногда принесут ребеночка слабенького, худенького, 229
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4